Казачьи сказки

Больше
16 дек 2014 01:20 #25764 от Витязь
Лихо одноглазое

Еще при царе это было. Возвращался казак Тишка со службы домой. Все ближе и ближе родимая сторонушка. Ширится радость в груди у казака, наполняется сердце. Конь боевой легко несет. Едет казак, думу думает, что ждет его дома дорогая матушка и невестушка его Лизанька. Ждут не дождутся. Тому уж три года минуло, как казака дома не было. Завздыхал Тишка. Вот и станица завиднелась. Приосанился казак, песню заиграл, думает: «Мои-то давно прослышали, что я возвращаюсь, с хлебом-солью встретят. Букетами коня украсят. Закатим пир на всю округу». Подъехал Тишка к станице – никто его не привечает. Дома покосились, не белены. Скотина ревмя ревет, не поена, не кормлена. Поля не вспаханы, на засеяны. Плач над куренями стелется, ругань по переулкам гуляет, «Ошаламел народ», – удивился Тишка. Никто его не признает, никто с ним не здоровается. Казаки друг дружке в глаза не глядят, а смотрят – так зло. Бабы причитают: «Ох-х, лихо нам, лихо!» Послушаешь их, так и свет не мил. Детишки в игры не играют, горькие слезы льют.
«Что-то тут не так», – смекает Тишка.
Подъехал он к своему куреню. На приступках мать сидит, слезами обливается. В голос кричит, тоскует по единственному сыночку, Тише ненаглядному.
– А вот и я, – говорит Тишка, – живой и невредимый!
Мать плакать перестала, посмотрела на сына и не признала.
– Не сын ты мне вовсе, – говорит, – лежат косточки мово сына на чужедальней стороне. – И опять слезами залилась пуще прежнего.
Как ни бился Тишка – не признает его родимая матушка дорогого сына. И все тут.
Расстроился Тишка. «Пойду, – думает, – к Лизаньке наведаюсь, к суженой своей».
А у Лизаньки та же картина.
– Иди, – говорит, – отсель, знать тебя не знаю и знать не хочу. А Тишку твоего ненавижу всей душой, потому как знаю, с кем на службе прохлаждался. Вот и сгиб ни за грош. А я его так любила…
– Да вот я, живой, здоровый, – говорит Тишка.
– Иди, казачок, отсель подобру, а то неровен час до беды-то.
Лизанька девушка была крупная, в поле за троих казаков управлялась. Тишка опасливо посмотрел на нее. «А ведь правда, долго ли до беды…» – И подался к калитке. А Лизанька ему вслед:
– Наплевать мне на твоего Тишку и растереть. Я за Ваську Косого замуж собралася. – И в рев: – Ох, лихо мне, лихо!
Тишка ей из-за плетня:
– Тоже мне казака нашла! Тьфу, срамота!
А у самого душа заныла. «И что ж такое делается на белом свете? Ну погоди, бабья порода! Я тебя плеточкой, ишо мозги прочищу».
Идет Тишка улицей. Смотрит: лужа большая, в луже старуха сидит, на один глаз кривая. Горбатая. Лохмотья к худому телу прилипли, в чем только душа держится. Рядом с ней мешок плавает. «Что-то тут не так, – смекает Тишка, – надо ухо востро держать». Завидела его старуха, запричитала:
– Помоги, касатик, помоги, Тиша дорогой. Шла-шла да упала, а встать не могу и никому до меня нет дела.
Обрадовался казак, что хоть один человек его в станице признал. Забыл про то, что сторожко обещался себя держать. Зашел в лужу, подхватил старуху на руки, а та кричит:
– Мешок, мешок не забудь!
Прихватил Тишка мешок, и будто радостью его обдало. И такая радость, что хоть в луже в пляс пускайся. «Что такое, – думает Тишка, – не пойму, что со мной творится». – И говорит старухе:
– Чтой-то я тебя, бабуся, здеся раньше не видывал.
И хочет ее на землю, где посуше, поставить. А та не дается – прилипла, не отлепишь.
– А-а-а! – кричит. – Казачок! Давненько я тебя здесь поджидаю. Сколько денечков прошло, со счета сбилась. – И на шею ему – раз!
– Вот лихо-то, – прошептал Тишка и вздохнул.
– Ага, оно самое и есть. Говорили мне люди, что хитрей тебя казака во всей округе не найдешь, только я похитрей тебя оказалась.
– Выходит, так, – отвечает Тишка со вздохом. – Это ты народ взбулгачила?
– Я, – отвечает Лихо, – кому ж еще. Вон полон мешок радости набрала. Твоей только не хватает.
– Ох и молодец, – нахваливает ее Тишка, а сам думает, как быть, что делать. – Как же ты, – говорит, – в такой маленький мешок так много радости набрала?
– Это я, – говорит Лихо, – вашу радость уминаю.
– Нехорошо, – говорит Тишка, – по человеческой радости топтаться.
– Ничего, – отвечает Лихо, – зато мне от этого веселей становится.
Так они друг с дружкой переговариваются. А Тишка тем временем от станицы далече ушел. Думает: «Счас до яра дойду и вниз головой брошусь. Сам погибну, так и Лиху распроклятому конец придет».
Только он это подумал, как Лихо ему говорит:
– Хватит, казачок, меня на своем горбу таскать, пора о деле подумать.
Остановился Тишка. Слезла с него Лихо и предупреждает:
– Не вздумай от меня бежать и в мыслях не держи, а то хуже будет. «Куда ж хуже-то», – думает Тишка и говорит:
– Ну что ты, я теперь твой слуга на вечные времена.
– Известное дело, – соглашается Лихо. – Пока у тебя всю радость не заберу, не отстану.
– Да бери, – говорит Тишка. – Что ее у меня, мало, что ли? Бери, и дело с концом.
– А зачем мне ее брать? Сам отдашь.
– Это как?
– А вот так. Сейчас, дай дух перевести. Села рядышком, да как закричит, да как запричитает во весь голос.
– Так мне тебя жалко, казачок, спасу нет. У Тишки от удивленья глаза на лоб полезли.
– Если жалко, отпусти на все четыре стороны. Зачем сердце рвешь?
– Вот поговорим о жизни нашей и отпущу, не резон мне тебя держать.
– Про жизнь так про жизнь.
– Смотрю я на тебя, казачок, голова твоя поседела, тело твое изранетое. Воевал, себя не жалел. А много ль от царя-батюшки наград получил?
– Да ничего, – говорит Тишка, – не получил. Так не за царя кровинушку свою по капле отдавал, а за Родину свою, за землю, на которой живу.
– И то так, – отвечает Лихо. Видит, здесь казака не проймешь, с другого бока подступает. Голос еще жалчей сделала:
– Был бедняк, бедняком и остался. Дома коровешку оставлял, и та без тебя сдохла.
– Ничего, – говорит Тишка, – были б руки-ноги целы – не пропадем.
А Лихо свою линию гнет, не успокаивается:
– Суженая твоя к другому подалась.
– Твоя правда, – сказал Тишка. И завздыхал, закручинился, да так, что свет не мил показался.
Лихо довольная. Руки потирает. Довела-таки казака. Смотрит Тишка, а мешок-то с радостью вроде как поболее прежнего стал. Смекает, в чем дело. «Ну ничего, старая, я еще над тобой позабавлюсь». И залился слезами, уже понарошку. А Лихо развеселилась. В пляс пошла. Откуда прыть взялась.
- Говори, – кричит, – говори, на душе легче будет.
– Ох, – говорит Тишка, – уморила ты меня. Не житье мне на белом свете. Пойду руки на себя наложу. Просьба у меня напоследки жизни. Дай передохнуть.
А Лихо довольная такая. Что ж, мол, передохни. А потом еще погорюешь.
– Сильная ты, Лихо, никогда бы не подумал. Ловко умеешь человеческую радость собирать.
Лихо в ответ: «Я, – говорит, – такая. К человеку подход имею. Так человека разжалоблю, так его растревожу. Всю радость до капельки отдаст, а без радости и совесть легко потерять. Водички попрошу напиться. Кто ж не даст. Глядишь, разговор завязался. Как живешь, спрашиваю. Хорошо, говорит, живу. Кто ж тебе сразу скажет, что плохо живет? Ничем, спрашиваю, не обижен в этой жизни? Кто же, говорит, не обижен. И начинает… А я подначиваю. И пошло-поехало. Человек в слезы. А у меня мешок наготове».
– Ох, и хитра ты, Лихо, где мне тебя перехитрить. Давай, – говорит, – в прятки поиграем. Я страсть до чего любил в детстве в прятки играть. Никто сыскать меня не мог.
– Ну что ж, – говорит Лихо, – давай поиграем, только от меня прятаться – бесполезное дело. Я тебя везде сыщу.
И стали они в прятки играть. Тишка в копешку с сеном залез. Лихо нашла.
На дерево взобрался. За ветвями укрылся. И там нашла.
– И правда, – говорит Тишка, – бесполезное дело от тебя прятаться. Ну-ка теперь ты попробуй схоронись.
Повернуться не успел, глядь, нет Лиха. Куда подевалась, может, не было ее вовсе. В страшном сне привиделась. Тишка туда, Тишка сюда. Глядь, мешок с человеческой радостью лежит на месте. «Не сон, знать, мне привиделся, – думает, – и не умом я тронулся». Мешок бы развязать, да и дело с концом. Потом думает: «Негоже так, надо сначала с Лихом разделаться».
Стал Тишка приглядываться да присматриваться. Видит: на дереве сучок выбит, маленькое такое дуплишко образовалось. А из дуплишка носик остренький торчит, грязью перепачканный. «Э-э-э, – думает казак, – смекай, Тишка, не просчитайся. Как же это она туда забралась?» И говорит:
– Выходи, Лихо, покажись, не могу тебя сыскать. Где мне с тобой тягаться.
А Лихо тут как тут, до чегошеньки довольная, от казачьей похвалы голова кругом пошла. Тишка виду не кажет. Удивляется:
– Где ж ты так схоронилась?
– А туточки, рядышком была. Ты мимо меня сто разов прошел… В дупле я была, вот где!
– В такое маленькое дуплишко забралась, ай да Лихо, ай да молодец.
– Это что, – говорит Лихо, – я вот в такую щелочку пролезу, клубочком свернусь, никто меня не приметит.
– Это что, – говорит Тишка, – это еще не удивление, а вот в кисет сможешь забраться? Смотри, какой маленький! – И сам кисет вытащил, развязал. – Нет, – говорит, – в кисет не сможешь. – И вздохнул. – В ноздрях у тебя еще не кругло.
– Это у меня не кругло? – расходилась Лихо, – Да я в один момент… Хоп! – и готово.
Казак кисет чуть не выронил, до того он тяжелый стал. Быстренько завязал его тройным узлом.
– Понюхай, – говорит, – Лихо, табаку.
И рукавом пот со лба смахнул. Умаялся. Большое дело сделал. А Лихо из кисета кричит:
– Залезла, казачок, а ты не верил. Тишку смех разбирает.
– Молодец, – говорит, – ты, Лихо, твоя взяла! Только из кисета тебе теперь ходу нет.
Запричитала Лихо, стала просить казака, чтобы выпустил он ее. Потом грозить начала.
– Нет, – говорит Тишка, – ты меня этим не проймешь. Кисет жалко, Лизин подарок. Ну так ничего, в дело пошел.
Подкинул Тишка кисел на ладони. Тяжеленький. И запустил его подальше в репьи да калюку. Развязал он мешок с человеческой радостью… В станице кочеты запели. Все разом, в один голос. На душе радостно. Слов нет. Кто-то песню заиграл. Веселую. «Никак, моя Лизанька старается, – подумал Тишка, – эх, пора и мне домой возвращаться». Не успел он шага шагнуть, а народ ему навстречу валом валит. Тишу-дорогушу встречать-привечать. Впереди мать идет. Чуть поодаль Лизанька. Плачут. Уже от радости. «Дождались мы тебя, Тишу-казака. Без тебя пропадай наши головушки». Тишка усы подкрутил, подбоченился, то-то, мол. И пошел навстречу. Но на этом дело не кончилось.
Ехал барин по дороге. В карете дорогой. Весь в золоте убратый. Смотрит: впереди по дороге что-то катится. Кучеру в бок толк – мол, придержи коней. Из кареты вылез, не поленился. Видит: кисет на дороге лежит. Схватил его. Тяжелый. Золото, думает. Пока развязал, ногти холеные пообломал. Выскочила из кисета Лихо. И уселась барину на шею. И ласково так говорит:
– Вот спасибо, друг ты мой милый, выручил! Теперь в услужении у меня будешь, пока я твое добро до нитки не спущу.
И кучеру рукой махнула, мол, поехали.
Поехали так поехали. А нашей сказке тут остановка.

Пожалуйста Войти или Регистрация, чтобы присоединиться к беседе.

Больше
16 дек 2014 01:28 #25765 от Витязь
Лебедь

Любилися одни. Так любилися. Как встренутся, целуются-милуются и слезы льют. И было от чего. Оба бедные сиротинушки. Ни кола у них, ни двора. Она в работницах у богатых была. Он на вскормлении у дядьев жил, навроде приемыша. Его звали Ларькой, а ее – Катериной.
Вот раз он говорит ей.
– Пойду на заработки, нету мочи мне так жить.
Катерина его упрашивает, мол, не ходи, пропаду я без тебя. Руки-ноги целы – хватит нам достатку. Заупрямился Ларька, набычился.
– Пойду, – говорит, – на Волгу к бурлакам. Толкуют, что они большие деньги загребают. Хочу по-людски пожить, в довольстве.
– Да там люди хуже скота живот свой надрывают.
– Ничего. Выдюжу. Силенка какая-никакая имеется.
Просит Катерина.
– Отступись. Хозяева обещались за меня большую кладку дать. Хватит нам совместную жизнь начать. А дальше – видать будет.
На своем стоит Ларька.
– Вона, – говорит, хозяйский сын к тебе клинья подбивает. Думаешь, я не знаю. Не стерплю я этого, порешу его.
Плачет Катерина.
– Окстись, разве не ты для меня свет в окошке. Или я причинность тебе какую дала.
Не уговорила она-таки Ларьку. Сделал он по-своему. Пошел на Волгу в бурлаки наниматься.
Добрался до села, где артели собирались. А там миру! Тьма! Мужики здоровущие, не Ларьке чета. Вербовщики народ приглядывали и в артели гуртовали. Увидали Ларьку, на смех подняли. Где это видано, чтобы казак пришел в бурлаки наниматься? В лесу сдохло. Росту небольшого, по бурлацкому делу, видать, совсем негодящий. Терпит Ларька, своего недовольства не показывает, кулаки тока затомилися да затяжелели. Однако ж все одно – не берет его никто в артель.
Бурлаки, что с хозяевами сладились, магарыч пропивают. Между артелями состязания устроили. Борются да на кулачки выходят. Вот один бурлак, всех в борьбе победил, увидал Ларьку, схватил его под силки да как бросит наземь. У того гул в голове пошел.
– Что, – кричит бурлак, – слабоват казачок.
Смеются вокруг: куды ему с бурлаками тягаться.
Поднялся казак с земли, себя превозмог.
– Не пикайте пикульками, – говорит.
Гонористый казачок-то оказался. Ничего не скажешь. Закипело у Ларьки нутро. Чирик вперед выставил.
– Може в борьбе я тебе и уступлю, – говорит. – А вот на кулаках не хотишь ли свою силу спробовать?
– Счас я тебе вздую, – говорит бурлак.
– Не своими ли боками.
– У тебя хвост короток со мной управиться.
– Да ноготок востер обуздать. Заколотырились они, заспорили до одури. Раззадорили они друг дружку.
Смеются вокруг, бойцов подначивают.
– Ой да, казак! Вот уморил!
– Чига егупетская!
– Это тебе не шашкой махать, не с винта стрелять, тут сила нужна, выучка.
– А сила солому ломит.
Пошел бурлак на казака, словно гора на малую мышь двинулась, замахал руками, словно мельница крыльями. Отступил Ларька раз да два, потом как пустил все силы на кулак, точно супротивнику в лоб припечатал. Остановился бурлак, закачался и свалился, как сноп. Аж земля под ногами дрогнула, закачалася.
Плюнул казак.
– Пшено, оно и есть пшено.
Тихо кругом стало. Понурились бурлаки. Не удалось веселье. Начали потихоньку расходиться. Подходит к Ларьке купец.
– Ай, да удалец, – говорит, – с одного раза уложил. Беру тебя к себе. Будешь воров да разбойников ружьишком отбивать, мое добро стеречь.
Дал согласие казак: дело вроде знакомое, пустяшное. Получил задаток и пошел на судно.
Плывет судно по Волге, тащут его бурлаки. А Ларька сидит себе с ружьишком в конторке, хозяйскую казну охраняет. Работа не пыльная, однако ж, что-то маятно ему сидеть. Видит он, как бурлаки хребет гнут, животы надрывают. Тяжкая эта работа – до ломоты в суставах и куриной слепоты в глазах.
Вот один бурлак Ларьке как-то и говорит:
– Мы на тя не сердимся, парень ты неплохой, но зря на хозяйскую руку тянешь.
За живое поддел бурлак казака. Плюнул Ларька, бросил ружье, подошел к купцу.
– По мне, – говорит, – лучше лямку тянуть.
Рассердился купец.
– Ты что это, разинская порода, закочевряжился.
– Знай край да не падай, – отвечает Ларька, – казачью честь не обзывай.
Глянул купец на Ларьку: лучше с ним не связываться – себе дороже выйдет.
– Воля твоя, – говорит и ухмыльнулся.
Так попал казак в бурлаки. Тянет лямку Ларька. Кровь к глазам прилила, стукатит в висках. Ноги ли в песке вязнут, или кровянятся об острые камни. Слышит только, как кричит шишка:
– Шире бери, ребята!
Остановились бурлаки на ночлег. А перед тем дождь прошел. Промок Ларька до костей. От холода у него зуб на зуб не попадает. Силится в рогожный куль залезть, а не может. Озноб его пронял. Так и остался лежать на песке.
На рассвете будят Ларьку товарищи, добудиться не могут. Хворь, видно, крепко его взяла, в беспамятстве лежит. Хотели его на судно определить, да хозяин заартачился.
– Може, – говорит, – он тифозный, оставьте где есть.
Поворчали бурлаки, погодите, мол, толстомордые, скоро мы вас всех через колесо протащим, а ничего не поделаешь. Простились с Ларькой, завернули его в рогожку и оставили на берегу.
Ночью Ларька в память пришел, ни рукою, ни ногою шевельнуть не может. Лунная дорожка по воде стелется. А по той дорожке к нему лебедь плывет. На берегу лебедь обернулся в девицу. И начала она за Ларькой ухаживать. Целую ночь над ним колготилася.
Забылся казак, очнулся, солнце уже высоко в зените. Поднялся Ларька, в теле живость почувствовал. Водицы волжской испил. Ах, ты, Волга-мать, река неласковая, укачала-уработала Ларьку. Возвертаться домой нельзя с пустыми-то руками. О лебеди-девице думать позабыл. В бреду чего не привидится. И побрел Ларька по берегу куда кривая выведет.
Долго ли так казак шел, коротко ли, видит, мужик с лопатой ходит. Остановится, землю копнет. Отойдет. Опять копнет. Припадет. Встанет. Дальше идет. Приляжет на живот, ухом к земле припадет, вроде, как слушает. Странный, словом, мужичок. В себе ли?
Окликнул его Ларька. Вздрогнул мужичок, оторопь его взяла. Смотрит на казака перепугано.
Подошел Ларька поближе и озадачился. Одет мужичок как бы наоборот. Вся одежа наизнанку напялена, картуз козырьком назад, правый лапоть на левой ноге, а левый – на правой.
Спрашивает его Ларька, а самого смех разбирает.
- Ты чо это вырядился, как шут гороховый?
Хмыкнул мужичок, скриворотился, глаза плутоватые отвел, много-де будешь знать, скоро состаришься.
– А все-таки, – допытывается Ларька.
– Ты кто таковой выискался, чтобы меня к допросу призывать.
– Я кто таковой? Ну что ж, скажу, мне таить нечего.
Рассказал Ларька мужичку в двух словах, кто он да чего на этом месте оказался.
Расчувствовался мужик.
– Эх, ты, человек, – говорит, – душа твоя нагишом. Мыслимо ли честным трудом денежку скопить. Да такого сроду на белом свете не бывало. Так и быть – подсоблю я тебе. Разбогатеешь, мне еще спасибо скажешь.
– Как так? – удивился Ларька.
– А вот так. Клад найдем, и я тебе долю дам.
Рассмеялся Ларька.
– Так тебе клад и приготовили.
Обиделся мужичонка.
– В каждом деле свой толк имеется. Я столько трудов положил, чтобы след клада разыскать.
Понятно стало Ларьке, отчего мужик одет шутом гороховым.
Не удержался казак, подтрунил над ним.
– Ну, а что – напал на след?
– Напал, – отвечает мужичок. – Тока ты не скалься. Желаешь – будь мне сотоварищем, не желаешь – скатертью дорога.
Понял Ларька, дело серьезный оборот принимает. А вдруг и вправду что-нибудь из этой затеи выйдет, и согласился у мужика в сотоварищах быть. Поучает Ларьку мужик.
– Клад абы кому не дается. Он заговоренный. Его умеючи надо брать.
Вот и наладились они компанией клад искать. Мужик с лопатой впереди выфигуривает, а Ларька за ним следом идет. Ходили-ходили, кажись, конца-краю этой канители не видать. Харчишки у мужичонки уже подобралися.
Наконец, подходит он к Ларьке и шепчет:
– Нашли.
– Что нашли, – спрашивает казак.
– Как что? Клад!
– Где же он?
– Вон под тем камнем.
– Так давай, – говорит Ларька, – откроем.
Смеется мужичок, довольный.
– Вот дурная голова! Полночи надо ждать. Присели они. Ждут, томятся. Быстрей бы стемнело. Приложил мужичок ухо к земле.
– Послушай, – говорит.
Припал к земле Ларька: грохочет что-то там внизу, лязгает. Мужичонка говорит:
– Это черти бочки с золотом катают.

Пожалуйста Войти или Регистрация, чтобы присоединиться к беседе.

Больше
16 дек 2014 01:28 #25766 от Витязь
Лебедь

Среди ночи грохот стих, подошли они к камню, отвалили его, и открылся им вход в подземелье.
Предупреждает мужик казака.
– Что бы ни увидел, что бы ни услышал, ни слова мне не говори.
– Ладно, – отвечает Ларька.
И полезли они в подземелье. Чуть прошли, свет забрезжил. Доходят они до залы, а там денег – кучи насыпаны. Бери – не хочу. А на тех кучах кот Китоврас разлегся, сладко дремет. Вот тебе и сторож!
Начали сотоварищи деньги в мешок собирать. И показалось мужику, что Ларька серебро в мешок кладет, а золото оставляет. Разозлился он и говорит:
– Глаза разуй, дурья башка! Золото в стороне оставляешь, а серебро гребешь.
Что тут началось! Кот проснулся, замяукал, захохотал. Кинулся Ларька назад к выходу. Обрушились потолки… Очнулся казак, темно вокруг. Из завала выбрался, никак руки-ноги целы – и то счастье. Куда ни пойдет – везде серые стены. Знать, суждено ему помирать в этом склепе. Присел, загоревал Ларька, Катерину вспомнил.
Вдруг свет пред ним замерцал. Голову поднял, девица перед ним стоит в белых одеяниях, за собой манит. Пошел за ней Ларька. Куда ж деваться? Скоро девица его к выходу привела. Обрадовался Ларька, на свет Божий вышел. Дышится, не надышится. Рассветет уже скоро. Звезды еле видно. Хотел девицу поблагодарить, а та лебедем обернулась и улетела.
Вспомнил Ларька мужика, заплакал. И решил, хватит судьбу испытывать, надо до дому к Катерине возвертаться.
Дошел Ларька до города. Решил в трактир заглянуть, перекусить чего-нибудь. От голода живот свело. Голод-то, он не свой брат. Подсел к нему ражий детина, спрашивает:
– Ты что невеселый такой?
– Да счастье мной играет, – отвечает казак.
– Пока на воле, смейся, брат, – говорит детина. – Любишь ты ли Матрену Ивановну?
– Какую?
– Нашу тетку, что всех нас веселит, приголубливает и спать с собой укладывает.
– Такой не знаю.
– Так знай.
И детина поставил на стол бутылку вина.
Рассмеялся Ларька, хорош детинушка, нечего сказать.
– А знаешь ли ты, казак, сколько в этой бутылке добра и зла?
– Нет, не знаю.
– Пока я с тобой, учись познавать добро и зло. Выпьешь мало – зло, выпьешь много – зло, выпьешь достаточно – добро.
И это понравилось Ларьке. Выпили они, перекусили и вышли из кабака, хмельные.
Детина спрашивает Ларьку.
– Есть ли у тебя деньги?
– Нету.
– А не призанять ли нам денег у тороватого купца?
– Как это?
– А так, обухом сундуки потрогать.
– Не в совесть это, – отвечает Ларька.
– Совесть подлежит до одного Большого суда, а не человеческого. Посмотри, птицы небесные чем живут? Воровством. Стянула зерно, не попалась, ну и сыта. Отец небесный их питает и греет.
– Так то птицы, а мы люди.
– А ты куда ни кинься, все люди воруют, только нам не велят.
– Да кто ты таков? – спрашивает Ларька.
– Ты видел волю, она по белу свету ходит?
– Нет, не видел. А какая она?
– Со мной схожа, – говорит детина и рассмеялся.
– Так ты, вор, что ли?
– Не вор, не тать, тока на ту же стать.
Подбил-таки детинушка Ларьку к его промыслу пристать.
– Я, – говорит, – тебе милость оказываю, а ты супротивничаешь.
И поклялся казак быть с вором за один.
Купил детина живую курицу на базаре. Последние деньги отдал.
– Да на кой она тебе сдалась? – спрашивает Ларька.
– Дай срок, сам все увидишь, – отвечает детина.
Подошли они к дому купца. Забор около него высоченный. Доска к доске пригнана. Ничего не углядишь что там во дворе делается. Детинушка кинул курицу через забор. В ворота постучал. Открыл ему сторож.
– Чего надоть?
– Мил человек, курица моя через забор перелетела, споймать надо.
Поворчал что-то сторож, но детину за ворота пустил.
Пока курицу ловили, детина все ходы-выходы высмотрел. «Ловок, шельма, – подумал Ларька, – за таким не пропадешь».
Дождались они ночи. Через забор перебрались. Не успел Ларька и шаг шагнуть, как схватил его сторож. Ларька отбиваться начал. Не тут-то было. Руки у сторожа точно обручи железные. Позвал Ларька детину на помощь. Да тот махнул через забор, только его и видели. А казака хватили чем-то по голове и сознания лишили.
Очнулся Ларька уже в тигулевке. Тело избито, живого места нет. Подвел детина его под каторгу. Лежит казак, думает: «Ну, детинушка, по гроб живота своего не забуду я твоей милости». Права была Катерина, ох как права: везде хорошо, где нас нет.
Видит казак, девица перед ним в белых одеяниях объявилась, за собой манит. Встал Ларька, дверь открыта, стража спит. Вышел на волю, поклонился девице. А та лебедем обернулась и улетела.
«На кого ж эта девица лицом сходствует, – думает Ларька, – не понять».
Добрался до своей станицы Ларька. А там его большое гореванье поджидает.
– Скрепи сердце, – говорят ему, – утонула твоя Катерина в озере, и тому уж много времени прошло.
Понял враз Ларька, что это она его из беды выводила. Вошла ему незнаемая боль в сердце. Выпытывает он, что да как получилось.
– Она, как утопла, то сюда по ночам приходила, – говорит один из дядьев. – Вокруг хаты топотила, все стонала-плакала, тебя звала.
– Ну, а ты чо ж? – спрашивает Ларька.
– А я чо, с крыльца из берданы в нее стрелил. С тех пор перестала наведываться.
Вскочил Ларька, хотел на дядьку кинуться. Удержали его.
– Ничо с ней с этого не сделалось, а худое на хату могла б накликать.
– Куда же хуже, – говорит Ларька.
– Навроде ей хозяйский сын докучал, проходу не давал. Не нарошно она это дело произвела. А все одно – грех большой, на себя руки наложить.
Пошел Ларька хозяйского сынка искать. Узнал он, что отправил его отец на дальний хутор, от беды подальше.
Добрался Ларька до хутора. Обыскался – нет нигде хозяйского сынка. Настиг он его в камышах.
– Ты что ж это здесь своим жирным телом комарам служишь. Тот на колени упал.
– Не убивай! – кричит. – Любил я ее не меньше твоего.
– Шабаш! Зараз я тебя расчахну.
– Меня убьешь, а ее не возвернешь.
Удивительны слова его стали для Ларьки.
«Возверну, – думает, – любовь моя возвернет». Плюнул на хозяйского сынка и домой пошел.
Прослышал Ларька от людей, что кружил над озером одинокий лебедь и кричал до того жалобно.
Подумал казак: «Може, то Катерина была». И пошел на озеро.
И тут Ларьке невезение. Ходил-ходил, высматривал. Все гуси-лебеди живут парами. Одиночествующих среди них нет.
Дядька говорит ему:
– Живость в человеке должна верх брать, пора тебе к делу притуляться. И отправил Ларьку на сенокос. Работает Ларька на сенокосе от зари до зари, гонит от себя думки. Тока они приходят незваны. Тошно казаку, плохо.
Однажды утром хватился Ларька, узелок с харчами пропал. «Да что это за оказия такая, – думает, – в станицу идти далече, делянку надо докосить, пока погода стоит». Остался Ларька, поработал. На следующее утро проснулся – нет чириков. Ларька туда-сюда, один чирик нашел. Смотрит, трава примята, никак след куда-то ведет. Пошел казак по следу, нашел второй чирик. Дальше прошел – узелок с харчами у дерева лежит. Поднял Ларька узелок. «Видно, зверь какой балует», – подумал он и назад вернулся. Поработал до темноты и лег спать.
Во сне чувствует: давит ему грудь. Глаза открыл, а перед ним девица в белых одеяниях на коленях стоит.
Ларька как крикнет:
– Катерина!
Испугалась девица и в бега. Ларька за ней. Никак не угонится. Добежала Катерина до озера. В воду вошла и к себе Ларьку манит. Боязно казаку стало. А Катерина еще глубже в воду вошла. Обернулась, поманила Ларьку. Ступил казак в воду, дальше не может, страх забирает. Застонала Катерина, заплакала и под водой скрылась.
Вернулся назад Ларька. Какой уж тут сон! Одни муки. И за себя казаку стыдно – невысока его любовь. Целый день промаялся, обтомился душой. Решил Катерину ждать.
В полночь приходит она к нему. И за собой манит. Встал Ларька молча, чтобы словом ее не спугнуть и пошел за ней. К озеру подошли. Ларька за руку ее взял, и они вместе в воду ступили. Идут-идут. Друг на дружку смотрят. Вода уж до пояса дошла. Вот уже грудь холодит. Не страшно Ларьке. Хорошо ему на душе, спокойно…
…Говорили люди, объявились в дальней станице муж и жена, очень схожие собою на Ларьку и Катерину.

Пожалуйста Войти или Регистрация, чтобы присоединиться к беседе.

Больше
16 дек 2014 01:31 #25767 от Витязь
Медведь

Небогато жил казачок Федосей Алферов. Да это бы ничего, если бы он не повздорил со станичным атаманом. Придрался атаман на смотре, что у Федосея парадный чекмень трачен молью, и перед всеми казаками начал укорять в нерадении к службе. Молчал казак, терпел, а потом и его прорвало, атаману на весь плац брякнул:
– Что ты, старый черт, привязался ко мне, лучше бы на себя поглядел, ведь куда хуже моего парадного чекменя будешь. На морде у тебя черти горох молотили (атаман рябой был).
От такой обиды оторопел атаман. Поначалу от злости не знал, что сказать, потом пригрозил:
– Ну, погоди же, узнаешь ты у меня, где раки зимуют.
И с этих пор не стало житья Федосею Алферову. Вконец загонял его атаман, замучил всякими повинностями да нарядами. Все терпел Федосей. На атамана жаловаться некуда, станешь тягаться, еще в большую беду попадешь. Решил ему он по-своему отплатить.
Подошла осень. Федосей покатил в окружную станицу Урюпинскую на Покровскую ярмарку. Там у цыган променял последнюю пару волов на ученого медведя. Привез его к себе домой, обучил всяким премудростям и на смотр. В станице медведя обрядил в казачьи шаровары с лампасами и в мундир. На голову ему напялил шапку с красным верхом. Ружье в лапы и шашку на ремне. На плац собрались казаки, и Федосей туда. Пустил медведя, а он перед строем казаков и пошел ходить. Ходит, ходит, а потом начнет разные артикулы ружьем выделывать. Казаки себе животы понадорвали от смеха. И не заметили, как из станичного правления вышел атаман. На плац поглядел и кричит:
– Это что еще там за косолапый дурак казачью службу порочит?
– Знать не знаем, ведать не ведаем! – отвечают ему казаки.
Атаман позвал своего помощника и показывает на медведя, обряженного в казачью одежду.
– Взять его и посадить на две недели на гауптвахту. На хлеб и воду!
Помощник рад стараться, тут же с полицейскими бросился на плац. Хотели медведя схватить, да где там. Он как на них рявкнет, они кто куда разбежались. Атаман ногами топает, из себя выходит. Орет на весь плац:
- Вязать! Вязать его, буяна!
Медведь глядел на него, глядел да к крыльцу. Поднялся на порожки и к атаману. Атаман еще пуще топает ногами:
– Да я тебя живым не выпущу из острога!
Медведь как зарычит. У атамана шапка с головы свалилась. Назад он пятится. крестится.
– Господи, господи, да что же это такое? Сама нечистая сила! – с крыльца упал, вскочил да бежать.
В этот раз побоялся он и на смотр показаться. Только уж после узнал, что это был медведь. Долго все казаков пытал – чей он? А у них ему всегда один ответ был:
– Знать не знаем, ведать не ведаем!
Все уважали и любили простого казака Федосея Алферова за привет, доброе слово, за его веселые шутки и прибаутки. Так и не выдали его казаки атаману.

Пожалуйста Войти или Регистрация, чтобы присоединиться к беседе.

Больше
16 дек 2014 01:34 #25768 от Витязь
Пётр Первый и кузнец

Царь Петр Первый спешил попасть поскорее в Воронеж: там строили корабли для похода на турецкую крепость Азов. В пути он неожиданно обнаружил, что у него сломался дорогой заграничный пистолет. Досадно царю: где он найдет таких мастеров, которые сумели бы исправить пистолет.
Вскоре Петр Первый остановился в одном селе, чтобы подковать лошадей. Кузнец кует лошадей, а царь прохаживается около кузни. Потом подошел к кузнецу и говорит:
– А не починишь ли ты мне заграничный пистолет? Кузнец отвечает:
– Это можно, только нужно мне его поглядеть. Царь велел принести пистолет. Кузнец поглядел.
– Хитрого тут, – говорит он, – ничего нет, починю. Утром за ним ко мне придешь.
На другой день царь пришел к кузнецу.
– Ну, как мой пистолет, готов?
– Нет, – отвечает ему кузнец, – придешь за ним завтра.
Царь строго посмотрел на него.
– Уж не испортил ли ты его? Смотри у меня!
– Если сломал, – отвечает кузнец, – так я весь в твоих руках, казнить ты меня волен, а починю – хочешь награди, а не хочешь, так и на том тебе будет спасибо.
Ушел царь, а на другой день опять идет к кузнецу. Только вошел, а кузнец ему подает два одинаковых пистолета.
– Ну, угадай, царь, который будет твой?
Царь глядит на пистолеты и дивится, не может узнать, который из них его будет.
– А откуда у тебя, – спрашивает он, – другой пистолет?
Кузнец только посмеивается.
– А ты что же думал, одни иноземные мастера все умеют делать? Наши, брат, им ни в чем не уступят и всегда заткнут их за пояс. За один день я исправил твой пистолет, а на другой – такой же сам сделал. Бери себе их оба.
Обрадовался Петр, обнял кузнеца, расцеловал и не знал, чем его наградить. Потом назначил на тульские оружейные заводы главным мастером.

Пожалуйста Войти или Регистрация, чтобы присоединиться к беседе.

Больше
16 дек 2014 01:39 #25769 от Витязь
Виноградная лоза

В одной станице жила-была девица по имени Полина. До чего ж красовитая! И гордейка такая, что свет не видывал. А во всякой гордости черту много радости.
Сколько она молодых парней сгубила, трудно и сосчитать. Казачины в летах, особенно вдовые, и те пытались счастья у нее искать. Да где там! Как только казак начинает около ее окон ходить, глаза мозолить, она ему сразу задачку неисполнимую задает. Разводит руками казак: мыслимо ли дело такой каприз сполнить. А она смеется: любишь-де – сполнишь. Посмотрим, какая твоя любовь на проверку выйдет. Взыграет в казаке ретивое. Кровь в лицо кинется. Казак – он и есть казак. Он не мужик: для него девица – крепость, ее надо завоевать или голову сложить.
И все: пропал казак.
А Полина новые каверзы придумывает. Одна хлеще другой. Откель они ей в голову приходили. Вот такая была девица: черта слопает да лешаком закусит и не поперхнется.
Приехал тут в станицу один пронзительный офицер. Встал на постой. Видать, ему паек хороший шел, вот и баловался с девками. Словесами их улещивал да охаживал. А девки, известное дело, глупы, как перепелки, на разговор идут.
Повстречал он случаем Полину, и язык у него к небу прилип. Хочет чтой-то сказать. Запинается. Слова свои ситцевые подрастерял. Стоит перед Полиной дурак дураком. С таким-то и разговаривать зазорно.
Засмеялась Полина.
– Эк вас проняло.
И пошла дальше.
А офицер к себе побег. Надел для пущей помпы новый мундир. И к Полине направился. Руку с сердцем предлагать. Перед ней любезностями рассыпается. Ножкой шаркает.
Полина ему и говорит:
– Что бестолочь сыпать. Мужество свое изощрить не хотите ли?
– С первым удовольствием.
– Ну, слушайте тогда задачку…
В тот же день уехал офицер. Только его и видели. Как в воду канул.
Раз встречает Полину подружка. Вместе когда-то хороводили да венками менялись. Та уж замужем давно. Сын ее, Афоня, у подола вертится. Подружка говорит:
– И старость тебя не берет. Смотри, как я усохла.
Засмеялась Полина, собой довольна.
– Шелк не рвется, булат не сечется, красно золото не ржавеет.
– Все до поры, – говорит подруга, – вянет и красный цвет. Нечего капризы выставлять.
Наше дело – детей рожать. Пора тебе и преклониться к кому-нибудь.
– А я, – говорит Полина, – твово Афоню обожду. Покеда подрастет. К нему и преклонюся.
Глянула мать на своего сынка. И сердце обмерло. Таращится он на Полину во все глаза. Схватила она его на руки и в бега вдарилась. От Полины подалее.
А та руки в боки и в хохот.
С тех самых пор Афоня все норовил около Полининого дома играться. Смеялась Полина, вона мой жених хворостину оседлал, на мои окошки поглядывает.
Смех смехом. А время шло. Не шло – летело. Вошел Афоня в возраст. Пришла и его пора у Полины счастья спытать. Надел он чистую рубаху. Голову маслом помазал. Волосы расчесал гребешком. И к Полине объявился.
Смотрит она на Афоню. Экий казачина вымахал. Казистый да осанистый. Пригож, чего тут говорить. Пробежала у Полины по сердцу дрожь. А с чего бы вдруг?
– Свататься, знать, пришел?
– Ага, свататься, – отвечает Афоня. – Давай свою задачу.
– А сполнишь?
– Сполню. Нет мне отступу.
– Тогда слушай, – говорит Полина. – Слыхала я от знающих людей, что произрастают на Капказе ягоды чудные, виноградарьем зовутся. Добудешь – мы с тобой тотчас оженимся.
Ушел Афоня.
И сгинул. Ни слуху о нем, ни духу.
Затомилась Полина. Первый раз в жизни такое. По ночам не спит, в постели мечется. Думает: «Рок мне такой выпал, иль я его сама себе придумала».
А тут один за другим Афонины родители сошли в могилу.
Собралися казачки в круг. Лопнуло их терпение. Стали совет держать. Кричат: «Ей-то полгоря, а нам каково? Была бы война, а то так, не за ломаный грош извела казаков. Обуздать ее так, чтоб лихоматом ревела».
Порешили бабы согнать Полину со станицы. И каменьями побить.
Решили – так и сделали.
Идет Полина по дороге побитая, живого места на ней нету. Видит, под курганом человек лежит. И ворон над ним вьется. Подошла поближе, а это Афоня, друг ее сердечный, весь изранетый. Жизнь его, похоже, к концу подходит.
Заплакала Полина. Голосом завыла. Припала к Афоне. Впервые за многие годы жаль ее так разобрала.
Он ей и говорит:
– Сполнил я-таки твою задачку. Вытащил из-за пазухи веточку сухую.
– Если, – говорит, – эту веточку посадить, на ней ягодка сладкая вырастет.
И в беспамятство впал.
Огляделась Полина, сушь окрест стоит несусветная. В груди тоска неразмытая. Жар на нее навалился. Голова закружилась. Прилегла она рядом с Афоней, словно в бреду.
Долго ли, коротко ли времени прошло, очнулся Афоня. Над ним виноград гроздьями висит. Неподалеку родник бьет. Видит, девчушка у лозы стоит, ягоды на нитку нанизала да на шею свою вместо бус навесила.
– Ты кто такая? – спрашивает ее Афоня.
– Я не тутошняя, – отвечает девчушка. – Я зашедшая. Из далека.
– Ты здеся никого не видала? – спрашивает Афоня.
– Не-ка, не видала, – отвечает девчушка.
Привстал казак. К осени дело идет. Полынь дух свой отдает. Да такой горьковатый, что печалит сердце.
– Ты кушай ягодку, – говорит Афоня, – дюже она вкусна.

Пожалуйста Войти или Регистрация, чтобы присоединиться к беседе.

Больше
16 дек 2014 01:42 #25770 от Витязь
Боярский сын Евстропий и казак Митрошка

Царь Петр Первый издал указ, по которому все сыновья знатных дворян должны были ехать за границу и там пять лет обучаться разным наукам. Хочешь – не хочешь, а езжай.
Пришлось в дальний путь-дорогу собираться и боярскому сыну Евстропию. В услужение ему денщиком дали Митрошку – голутвенного казака. Поехали они в заморские края, и каждый занялся своим делом. Голутвенный казак Митрошка справляет все по дому, а боярского сына учителя за книги посадили. Сидит он и не столько читает, сколько скучает. Думает: «Вот докука, вот забота, экая на меня напасть, так ведь ни за что ни про, что без всякой провинки навалилась, как бы от нее избавиться». И надумал: пусть вместо него читает книги и постигает всякие премудрости Митрошка-денщик. А когда это нужно будет, он его с собою прихватит, и Митрошка поможет. Так и сделал Евстропий. Митрошка дома управляет и сидит за книгами, постигает разные науки. Евстропий же ничем себя не утруждает, спит до полудня, а потом с друзьями-приятелями курит табак, вино пьет и играет в карты.
Так незаметно прошли пять лет. Нужно домой возвращаться. Сыновья знатных дворян из заморских краев в Петербург приехали. О них доложили самому царю. И Петр Первый решил устроить им экзамен. Собрали их, и царь каждого начал спрашивать. Дошла очередь до Евстропия. Царь его спрашивает, а он не может слова ему сказать, назад оглядывается и Митрошке, он тоже был с ним на экзамене, говорит:
– Что же молчишь, подсказывай!
Митрошка начал потихоньку подсказывать, Евстропий никак не разберет, что он говорит, да как прикрикнет на казака:
– Ты что, голос потерял, не можешь погромче?
Царь смотрит на них, а потом говорит Евстропию:
– Садись!
А Митрошку позвал к себе и какой ему не задаст вопрос, казак на него четко да так ладно отвечает. Царь только удивляется.
– Зело знатно, ты и вправду ведь все науки знаешь. Где же ты их изучал?
Митрошка все рассказал, как было. Царь рассмеялся.
– Значит, быть тебе офицером!
На Евстропия же строго посмотрел, погрозил пальцем.
– А тебе, боярский сын, у своего денщика в солдатах придется побыть, поучиться уму-разуму.

Пожалуйста Войти или Регистрация, чтобы присоединиться к беседе.

Больше
16 дек 2014 01:44 #25772 от Витязь
Добрыня Никитич. Дончак

Ой, по рюмочке пьем – нову сказку зачнем. Про донского казака Добрыню-Дончака. Да не стук стучит, да не гром гремит – это наш Дончак ко двору спешит. Навстречу ему родна маменька вся в слезах с причитаниями: «Ты, дите мое, чадо милое! Вот приехали к тебе гостюшки да незваные. Богатырский сын Угарович пожаловал».
Глядит Дончак окрест себя, а на всех колушках по головушке и лишь на одной вереюшке нет головы. «Тут и быть твоей голове», – сказал ему Угарович, и зовет на бой смертный в чисто поле. Возгневался Дончак на речи такие и дал свое согласие на бой. И берет он свои золоты ключи, отмыкает замочки да все немецкие. Берет уздечку все тесьменную. Добра коника гнедо-карего свово обратал, а седелище все черкесское и подпружечки все шелковые. Попрощался с своей маменькой и выехал в чисто поле на бой смертный ко Угаровичу.
Вдарились в первый раз, разъехались и второй раз вдарились. И так много раз, пока Угарович с коня не свалился и не запросил пощады: «Пожалей меня!» А Дончак в ответ: «Не хвалися ты, Угарович, чужой головой. Как и быть твоей на вереюшке».
Одолел Дончак врага лютого, но кручина по людям ходит, а не по полю.
А кручинился он за измену жены своей Аленушки, дочь Ивановны.
Тридцать лет минуло, как поизволила Дончаку его матушка отправиться во охотнички – во разбойнички. И держал он ту охотушку ровно тридцать лет и еще три года. Пока сон ему не привиделся. Будто молода жена его замуж идет за Алешу Поповича. За девичьего за насмешничка, да за бабьего перелестничка. Потревожился добрый молодец да и брал свою уздечку он тесьменную. Обратал коня, коня свово доброго, оседлал седельцем не владанным, подкладал потник шелковый. Ох и бил же он коня по крутым бедрам, да и сам же коню своему приказывал: «Ты неси, неси, мой коник, ой, поскорей домой. Выше леса, выше темного, стоячего. Да немножечко пониже облака ходячего!»
Прискакал Дончак ко двору своему. Все дубовые вереюшки покачнулися, в железные задвижечки отдвигнулися. От борзых кобелей брехнула собачка, и вышла к воротам старушка, ох, да старенька. Мать Дончака родимая. «Што за пьяница, за пропойца тут таскается? Подзатыльника, ай, пьяница, дожидается!»
Отвечает ей добрый молодец: «Я не пьяница, не пропойца – я твое чадушко».
Не узнала мать сына родимого и так ему ответствует: «Да ты врешь, врешь, молодец, облыгаешься! Старость мою обманываешь. Мое-то чадушко ровно тридцать лет как в охотниках. У моей чадушки конь, как лев, ревел, и оправа-то молодецкая была, как жар горела».
«Мама, маменька» – отвечает сын, – конь-то мой, да он изъездился, и справа моя молодецкая изоржавела».
Тут и пала его маменька на сыру землю. Подхватил он ее под белы руки да понес во палаты белокаменные. Входит – Богу не молится. Берет Добрынюшка гусли звончатые и струны шелковые подтягивает, песню заиграл жалкую, заунывную.
«Ты, Алена, ты, Аленушка, дочь Ивановна! Ну, и вспомни, как, Алена, с тобой игрывали. Вспомни, как венчалися, вспомни, как обручалися. Погляди ж ты, Алена, золотой перстенек – твою памятку! Ну, где ж то было видано, чтоб в море пожары горели, а по полю корабли бежали. От живого-то мужа жена замуж идет. За того за Алешу. Ну, и мы-то бы с ним видалися. Мы крестами-то с ним все менялися. Мы братьями-то с ним называлися!»
Мать его, мать родимая, вся в слезах говорит ему: «Уж сыночек мой ты, Добрынюшка! Ну, и где же ты погуливал? Прогулял же ты молоду жену».
От кручины той чтоб развеяться, во Киев-град Дончак отправился ко двору князя Володимира. Собирались там князья-бояры из разных земель. Пили, ели, гуляли, прохлаждалися. И промеж собой выхвалялися. Как один-то хвалится молодой женой, а другой-то хвалится своим богачеством. Ну, а третий хвалится своей хитростью. «Загадаю-то я вам, князья-бояры, загадочку. Ну, не хитрую, али все не мудрую. Отгадаете ее – много вас пожалую, а не отгадаете – я вас перевешаю. Было у нас чудушко, было чудо чудное: на крутой-то горе стоит бел-горюч камень, а на камушке сидит млад ясмен сокол. Он держит во руках белую рыбину. Клюет он, клюет ее очи ясные».
Ну, князья-бояры – они испугалися и по темным-то лесам разбежалися. Лишь один Дончак, молодой Дончак, ответ держал пред загадчиком.
«Вот и, батюшка ты наш Володимир князь! Не дозволь же ты казнить, дозволь речи вымолвить: на крутой-то горе стольный город каменный, а в городе стольном сидит Володимир-князь, а во руках-то он держит вот свою княгинюшку».
Одарил Володимир-князь Дончака, и тот отправился восвояси.

Пожалуйста Войти или Регистрация, чтобы присоединиться к беседе.

Больше
16 дек 2014 02:04 #25773 от Витязь
Суженая

Вот один казак уже действительную отслужил, а все неженатым был. Эта ему девка не так, а та – не эта. Раз его отец здорово осерчал и говорит:
– Евлоха (а его Евлохой именовали), или зараз женишься, или я тебя вовсе не женю.
В ответ Евлоха тока плечами пожал.
Мать у печки расстроенная стоит, опять махотку разбила. Руки-то уже не те стали, ухват не держат.
– Иль не вишь, – говорит отец, – старые мы уже с матерей, в доме помощница нужна. Мать запоном утирается.
– Дюже ты тинегубый. А мне на старости с внучком побаловаться хочется.
Вздохнул казак тяжело. Нету у него к девкам интересу. Сказать бы, что больной какой иль калека, так руки-ноги целы, глянешь на него – молодец молодцом.
В те времена родительское слово было крепкое. Как батяня сказал, так оно и будет: не даст благословения, если с этим делом еще потянуть.
Пошел, Евлоха на посиделки. То на одну девку посмотрит, то на другую. Все они одинаковые, и в каждой свой изъян есть. Не расцветает у казака душа, на них глядючи, не замирает сладко сердце. День ходит на посиделки, другой – никакого толку. Ни одну девку себе не присмотрел.
Помаялся казак еще один день. Наконец не выдержал родительских укоров, оседлал коня, да поехал суженую искать.
А это тогда считалось делом пропащим: если в своей станице девку не облюбовал, в другой – не каждому отдадут.
Вот, значит, едет Евлоха от станицы к станице, да все без толку, ни одна ему девица не глянулась. Видит он как-то, посреди дороги девка стоит. Замухореная нечеса, лохмотами тока-тока срамоту свою прикрыла. Про таких в народе говорят: такая красава, что в окно глянет – конь прянет, во двор выйдет – три дня собаки лают.
– Возьми, – говорит, – меня с собой.
– А кто ты така есть, чтобы я тебя с собой брал? – спрашивает ее Евлоха. А та отвечает. Да так уверенно:
– Я суженая твоя.
Дрогнуло сердце у казака от таких слов, но виду не подал. Рассмеялся.
– Больно прыткая. Ко мне девки клонились – не тебе чета и то ни одна не глянулась.
– Поэтому тебе до сих пор никто не глянулся, – говорит девка, – что я твоя суженая, а ты мой единственный.
«Вот заялдычила, – думает Евлоха, – твердокаменная какая». И спрашивает:
– Почему ты знаешь, что я твой единственный?
– А ты ко мне каждую ночь во сне приходишь.
Повеселел казак.
– Ну, я-то крепко сплю. Сны мне не видятся.
А сам думает: «Не приведи, господи, чтобы такая приснилась».
– Возьми меня, – говорит грязнуха, – не пожалеешь.
– Еще чо! – возмутился казак. – Не возьму, и не проси. Уйди лучше с дороги.
Молчит грязнуха, но с дороги не уходит. Глянул на нее Евлоха еще раз: уж дюже неприглядная. Запротивелось у него в душе, забрезгало.
– Не балуй, – говорит, – уйди!
И хотел казак ее объехать. Да никак! Не идет конь. Встал как вкопанный. Казак его в шенкеля. Да плеточкой. Не идет. Что за наваждение? Подрастерялся Евлоха. В пот его кинуло. И говорит:
– Мне все одно с тобой не по пути.
Повернул коня и пустил его в галоп в обратную сторону. Сколько проскакал, перешел на рысь. В досаде весь. Что за случай такой вышел?
Увидел казак, церковные купола виднеются: знать, станица недалече. «Доеду, – думает, – до станицы, в церкву схожу. И попрошу Господа дать мне встренуть свою суженую».
Доехал. Солнышко блескучее. Погода играет.
Подъехал к храму. С коня слез, на себе порядок навел. Заходит: народу никого. Полумрак в церкви, тока свечи горят. Тихо. Спокойно на душе у казака. Упал Евлоха на колени перед иконами, долго молился. Вдруг слышит за спиной шепоток. Оглянулся: нету никого. А голос-то вроде бы знакомый будет. Никак опять она – та самая замараха. Страсть вошла в казака, заиграла в его душе досада.
Вышел из храма. Ветер тут поднялся. Пылью Евлоху обдал. Солнце тучей заслонилось. Зябко казаку стало, нехорошо.
Вскочил казак на коня и поехал прочь от станицы. Мысли тревожные. Долго так ехал. Очнулся. Вроде смеркаться начало. Надоть где-то на постой останавливаться. Видит, копешка сена стоит. Чем не ночлег? Зарылся в сено, веки смежил. Не идет сон. А тут луна вышла полная. Льет белым светом на всю округу, не дает покоя.
Вдруг слышит, сено зашелестело. Чой-то? Може конь? Потом чья-то рука по лицу его – лап. Раз да другой. Занемел Евлоха. Ни рукой двинуть, ни слово вымолвить. И голос. Суженый мой… Ведьмака! Схватил казак шашку и махнул сгоряча. Застонала дева, заохала. Закричала-запричитала. Зацепил ее, видать, казак шашечкой-то.
Слетел Евлоха с копешки. Колотит его. Холодным потом обдает. Призвал коня. В сторону копешки не оглядывается. Боязно. На коня. И в бега.
Остальную дорогу сделал наугад.
Долго кружил по перелескам да по займищам, пока сердце свое успокоил. Ишь, какая ведь повадливая девица оказалась! Видит, вроде костерок на поляне горит. И люди об чем-то гутарят. Подъехал потихоньку. Прислушался. Понял – разбойники добычу дуванят. Двое себе злато-серебро поделили. А молодому девица досталася. Молодой разбойник возмущается: зачем ему такая девица, иль в воровстве он не первым был. И до драки дело доходит. Вот-вот сцепятся.
– Ну, коль она тебе не нужна, то мне в самый раз, – прошептал Евлоха.
Вынул он пистоль и стрелил вверх. Крикнул-гукнул. Разбойники наутек кинулися. А казак девицу подхватил на коня и айда прочь от этого места.
Едут они. Девица припала к нему. Сердечко бьется часто, как у воробья. Разнежился казак. Обнял ее покрепче. И подумал: «Вот она, суженая моя». Слышит, она ему шепчет: «Говорила я тебе, что твоя суженая». Ба! Да это ж та самая девка-грязнуха. Да что ж за напасть такая, Господи! Ссадил казак ее с коня, словно мешок сбросил.
– Доняла ты меня измором!
И опять в бега кинулся. Долго ли, коротко ли времечко прошло, вернулся Евлоха домой насупоренный. Не нашел, кого искал. Мать его встречает. Посмотрела на него, головой покачала. Что тут говорить, единственное дитятко и так понять можно.
Видит казак, девица по двору ходит. Спрашивает у матери:
– Кто така?
– Да работница наша, Маруня. Сиротинка. Пришла к нам в хату. Грязнуха-грязнухой. А счас гляди, какая чисторядная. Работа в ее руках так и горит.
А Евлоха уже матерю не слушает. Насторожился. Подошел к девице. Уставился на нее. Желваками играет. Плеточкой помахивает.
– Кто така, говори?!
– Кто така, не знаю, – отвечает она, – сирота я, с малолетства по людям ходила.
Смекает Евлоха, голос вроде бы не тот, что у грязнухи. Та натужно говорила, а эта будто колокольчиком прозвенела. И лицом Маруня бела, и чисторядная, и скромная, видать, вишь глаза потупила.
Отошел Евлоха от Маруни, говорит матери:
– Ничего девка, узюмная.
Матери эти слова по сердцу.
– Мне Маруня уже как родная стала, – говорит мать. – Ты к ней приглядись. Как раз по тебе девка, право слово.
Махнул казак рукой: мне, мол, все равно. И пошел с дороги прилечь.
Вечером отец с поля приехал.
– Женить его надо. Нечего более с этим делом тянуть.
Сказал, как отрубил.
Собрал отец на совет всех родственников. Позвали Евлоху. Отец спрашивает его:
– Кого за тебя будем сватать?
Отвечает Евлоха:
– Лишь бы для вас была хороша, а для меня будет.
– А ты своего ума-разума приложи.
– Я из вашей воли не выхожу.
– Ишь, какой слухменый сделался! Иди! Совет будем держать.
Судили-рядили. Так-сяк. Жена не сапог, с ноги не снимешь. Порешили: пусть жребий тянет. Ему век вековать. Пусть на себя и пеняет, если что не так.
Написали на бумажечках имена всех девок станицы, что на выданьи. Мать настояла, чтоб и Маруню туда тож вписали. Свернули бумажечки трубочками и положили в красный угол, под иконами.
На том и разошлись.
Чуть свет подняли Евлоху родители. Помолились. Взял Евлоха жребий. Развернул. А там Марунино имя вписано. Вдруг защемило у казака сладко на сердце. Облегчение на душе. Как будто ждал этого.
Сели за стол. Маруню пока не зовут. Отец покрякивает. Мать довольна: по ее получилось.
– Ну, что ж, – говорит отец, – она с виду приятная, походка ровная, да не дура, кажись.
Мать ему вторит:
– Невеста справная, работящая и смирная.
Посмотрела на хозяина: чтой-то он насупурился. И слукавила:
– Мужу жена будет хороша, да мне, грешной матери, каков почет будет?
И всплакнула. Клюнул на приманку отец. Согбенную спину разогнул. Бороду огладил. Глазищами сверкнул. Есть еще сила в казаке. На убыль не вся ушла.
– Не бойся, старуха, я-то на что? Из-под моей руки не вырвется.
И хлоп! – по столу кулаком. А матери того и надобно.
– Ладно, – говорит. И вздохнула облегченно.
Евлоха рядом стоит. Кубыть это дело его не касаемо.
Позвали Маруню. Спрашивают: согласна ли за Евлоху замуж иттить?
Та глаза потупила и отвечает: согласна, мол. И вышла. С достоинством, кубыть дело это для нее давным-давно решенное.
В день свадьбы поехали молодые в церковь. Там батюшка их спрашивает:
– Дружелюбно ли венчаетесь?
– Дружелюбно, – отвечает Евлоха.
– Дружелюбно, – вторит ему Маруня.
Стали колечками меняться. Сомнения опять запали Евлохе в душу: увидел он шрам на руке у своей невесты.
Приехали домой. Пир горой. А Евлоху беспокойство маит. На Маруню не смотрит: ему не до веселья. Наконец, решился выйти. Дружка его не пускает: не положено.
– Да мне, – говорит Евлоха, – до ветру. Я мигом. А то нутро от угощений себя оказывает.
Побежал он в баню. Обыскался. А все одно нашел, что искал. Вот они, лохмоты Марунины. Они самые. Бросил их Евлоха в печь. И вернулся к невесте.
Та спрашивает:
– В бане был?
И улыбается.
– Ага, был.
– Говорила я тебе, что суженая я твоя.
Вздохнул Евлоха с облегчением, тож разулыбался.
– Да, видно наши жизни с тобой давно пересеклись.
Тут гости горько закричали.
И поцеловались они.
Правду в народе говорят: суженую конем не объедешь. Кому кака доля достанется, так все и сбудется. И кому на ком жениться – как показано, так и будет. Хоть вы за тридевять земель будете – ничего: сыщете друг друга.
Спасибо сказали: Нечай

Пожалуйста Войти или Регистрация, чтобы присоединиться к беседе.

Больше
16 дек 2014 02:05 #25774 от Витязь
Чудесный ковёр

Ехал Степан Тимофеевич Разин на своем добром коне. Седельце было у него новое казацкое, под ним ковер цветной, персидский. Ехал он не спеша, торопиться ему некуда. Вдруг, откуда ни возьмись, царский воевода, а следом за ним целый полк конных ратников. Воевода увидел Степана Тимофеевича, грозит ему плетью и что есть мочи кричит:
– Ага, попался, царский ослушник, давно по тебе плачут плаха да острый топор!
Степан Тимофеевич и бровью не повел, чуть-чуть лишь плетью коня подбадривает.
– Не уйдешь, разбойник! – опять кричит воевода. Сам плетью сечет, гонит коня, а за ним весь полк ратников.
Но Степан Тимофеевич не оробел. Конь у него надежный, сам же он не из трусливого десятка. И надумал он над царским воеводою потешиться. Коня попридержал, а воевода посчитал, что он у него выбился из сил. Выхватил саблю и летит. Степан Тимофеевич к себе его подпустил, и шашку тут из ножен, схватился с ним. Выбил саблю и сбил с воеводы шашкой тяжелую бобровую шапку. Вверх подбросил и рассек пополам. На воеводу поглядел, засмеялся.
– Ну, глупая ворона, какой же ты вояка!
И дальше поскакал, а полк ратников не отстает от него, гонит по пятам. К Волге Степан Тимофеевич выскочил. Расседлал коня. Снял седло. На воду бросил цветной персидский ковер. Завел коня, сам зашел на ковер. Рукой махнул, и ковер побежал, как легкая лодочка.
Ратники остановились у берега, а сделать ничего не могут.
Так от них невредимым ушел Степан Тимофеевич Разин. К тому же над воеводой еще подшутил – лишил дорогой бобровой шапки.
Спасибо сказали: Нечай

Пожалуйста Войти или Регистрация, чтобы присоединиться к беседе.

Больше
16 дек 2014 10:23 #25784 от Нечай
Спасибо, Виктор Юрьевич!

Только хорошо бы такие вещи выкладывать в одном PDF документе. Под одним названием, Например: "Сказки Донских казаков", если возможно.
Кое-какие из них отдаленно знакомые, возможно наши казаки их тоже рассказывали но на свой лад.:)
Спасибо сказали: bgleo

Пожалуйста Войти или Регистрация, чтобы присоединиться к беседе.